Мы с мамой тут же бросились в больницу, где и увидели, что ее брат уже не встает с кровати и не может разговаривать. Оказалось, что у него рак мозга — последняя, неоперабельная стадия — и что осталось ему жить в лучшем случае месяц, хотя до этого он ничего не чувствовал, а только 
худел. Мы стали думать, что же делать, как помочь безнадежно больному. И сразу решили пригласить к нему священника. Я понимала, что умирающему необходимо успеть причаститься, а до этого как-то исповедоваться, хотя дядюшка практически уже ничего не говорил. Мы надеялись, что он был крещен еще в детстве. Но у мамы вдруг закралось подозрение, что такого имени, как у ее брата, — Аскольд — в Православии нет. И когда приехал священник, мы сообщили ему о своих сомнениях. Сам батюшка был с высшим образованием и знал многих профессоров. Он попытался поговорить с больным и спросил его:
— Веруешь ли ты в Господа Иисуса Христа?
На что дядюшка, в знак согласия, закивал головой. На этом беседа закончилась. И батюшка приступил к Таинству Крещения. Потом дядюшка благополучно причастился и сразу же уснул. Спал он, не просыпаясь, трое суток и мирно почил во сне. А спустя время моей маме приснился чудный сон. Она увидела моего дядюшку маленьким мальчиком. Он бегал по красивейшей лужайке за какой-то уточкой и ловил ее. Был он весь в свете — сияющий, радостный. Таким он привиделся маме через сорок дней после своей необычной кончины.
Вот как бывает. Всемилостивый Господь призывает человека к Себе в последнюю секунду земной жизни и спасает его. Ведь после Таинства Крещения и Святого Причастия дядюшка не грешил и наверняка попал в Царствие Небесное...
...К Православной вере я шла очень тяжело, хотя неосознанно всегда была с Богом. Однажды, когда я уже воцерковлялась, мне попали в руки дневниковые записи моей юности, в которых часто встречались фразы: «Господи, помоги» или «Господи, Ты Сам знаешь, как мне лучше». Тогда я писала так интуитивно, совершенно не задумываясь над тем, что в душе моей жила вера. Жизнь у меня, как и у многих людей в советское время, была обыкновенной — мирской и простой. Только со школьных лет я ощущала в себе некую раздвоенность. Мое повседневное существование больше походило на раскачивающийся маятник. И когда он отклонялся в одну сторону, я занималась созидательными вещами: вышивала, пела, танцевала, с удовольствием выступала на сцене, играя положительные роли, к примеру отважную девочку, переживая те же чувства, что и она, жертвовавшая собой ради другого человека. А потом, когда маятник отклонялся в другую сторону, я могла вульгарно накраситься и пойти на танцы, ведя себя весьма вызывающе по отношению к окружающим меня людям.
